Михаил Булгаков. Минин и Пожарский -
26 >
бывали "состояния", которые дают мне право сопереживать и сочувствовать Вам:
ведь я тоже одиночка..."
А 17 октября 1936 года Асафьев дал телеграмму Булгакову, что "кончил
нашу оперу". В тот же день Булгаков ответил: "Радуюсь горячо приветствую
хочу услышать". Но дело затянулось по каким-то соображениям, и Е. С.
Булгакова 15 ноября 1936 года с тревогой записывает: "Асафьев ни сам не
едет, ни клавира не шлет, чем весьма портит дело. Не хватало еще этих
волнений М. А.". 19 ноября Яков Леонтьевич Леонтьев рассказал о посещении
Большого театра Керженцевым и его одобрительных словах о "Минине". И в тот
же день запись в "Дневнике": "Но где же клавир? Что делает Асафьев?" Эта
тревога передалась и дирекции Большого театра.
...В последние дни 1936 года Булгаков и Мелик-Пашаев, получив клавир из
Ленинграда, кое-что меняли в тексте, выправляли полученный экземпляр. В эти
же дни получили письмо Асафьева от 12 декабря: "Спасибо за приезд, за
чуткость... Приезд Ваш и Мелика вспоминаю с радостью. Это было единственно
яркое происшествие за последние месяцы в моем существовании: все остальное
стерлось. При свидании нашем я, волнуясь, ощутил, что я и человек, и
художник, и артист, а не просто какая-то бездонная лохань знаний и
соображений к услугам многих, не замечающих во мне измученного небрежением
человека. Я был глубоко тронут чуткостью Вас обоих. Сердечное спасибо..."
(Письма, с. 394-395).
Но во всех этих спорах и обсуждениях высказывались и здравые мысли и
предложения, и Булгаков сразу же после встречи нового, 1937 года приступил к
доработке либретто, тем более, что и в разговорах с Асафьевым тоже возникала
какая-то обоюдная потребность еще раз вернуться к либретто, что-то
действительно нужно было доработать, чем-то дополнить, чтобы скрепить
разрозненные события и столкнуть в оперном конфликте действующих лиц.