Михаил Булгаков. Минин и Пожарский -
28 >
зрения политической значимости тематики, я все время ощущал большой размах,
большой план и, следовательно, сцену Большого театра. Но если это мечты,
если Большой театр не для меня, то ведь тогда, действительно, надо
пересмотреть всю оперу и многое переделать в сторону большей экономии
массовых сцен, усилить интимно-лирический элемент (или просто его
воссоздать), уменьшить число действующих лиц и т. д. Словом, эти слухи о
Филиале изнуряют и подтачивают мою творческую энергию едва лишь менее, чем
сознание, что опера совсем не пойдет, к чему я все время стараюсь себя
приучить..."
24 марта 1937 года Булгаков писал Асафьеву: "Обе картины получены в
театре. Одну из них, именно "Кострому", 22-го Мелик играл у меня. Обнимаю
Вас и приветствую, это написано блестяще! Как хорош финал - здравствуйте,
граждане костромские, славные! Знайте, что (...), несмотря на утомление и
мрак, я мертрывно слежу за "Мининым" и делаю все для проведения оперы на
сцену.
О деталях я Вам сейчас не пишу, потому что эти детали прохождения оперы
сейчас будут так или иначе меняться, и я буду информировать Вас по мере
того, как они будут устанавливаться прочно.
Но повторяю основное: Помните, что для оперы делается все, чтобы она
пошла на сцену".
Но положение М. А. Булгакова в это время крайне неустойчивое. 7 апреля
Е. С. записывает: "Звонок из ЦК. Ангаров просит М. А. приехать. Поехал.
Разговор был, по словах М. А., по полной безрезультатности. М. А рассказывал
о том, что проделали с "Пушкиным", а Ангаров отвечал в таком плане, что он
хочет указать М. А. правильную стезю.
Говоря о "Минине", сказал: - Почему вы не любите русский народ? - и
добавил, что поляки очень красивые в либретто.
Самого главного не было сказано в разговоре - что М. А. смотрит на свое
положение безнадежно, что его задавили, что его хотят заставить писать так,