Михаил Булгаков. Собачье сердце -
34 >
смешивала их на доске с мясной кашицей, заливала все это сливками, посыпала
солью, и на доске лепила котлеты. В плите гудело как на пожаре, а на
сковородке ворчало, пузырилось и прыгало. Заслонка с громом отпрыгивала,
обнаруживала страшный ад, в котором пламя клокотало и переливалось.
Вечером потухала каменная пасть, в окне кухни над белой половинной
занавесочкой стояла густая и важная пречистенская ночь с одинокой звездой. В
кухне было сыро на полу, кастрюли сияли таинственно и тускло, на столе
лежала пожарная фуражка. Шарик лежал на теплой плите, как лев на воротах и,
задрав от любопытства одно ухо, глядел, как черноусый и взволнованный
человек в широком кожаном поясе за полуприкрытой дверью в комнате зины и
Дарьи Петровны обнимал Дарью Петровну. Лицо у той горело мукой и страстью
все, кроме мертвенного напудренного носа. Щель света лежала на портрете
черноусого и пасхальный розан свисал с него.
- Как демон пристал,- бормотала в полумраке Дарья Петровна - Отстань!
Зина сейчас придет. Что ты, чисто тебя тоже омолодили?
- Нам это ни к чему, - плохо владея собой и хрипло отвечал черноусый. -
До чего вы огненная! Вечерами пречистенская звезда скрывалась за тяжкими
шторами и, если в большом театре не было "аиды" и не было заседания
всероссийского хирургического общества, божество помещалось в кабинете в
глубоком кресле. Огней под потолком не было. Горела только одна зеленая
лампа на столе. Шарик лежал на ковре в тени и, не отрываясь, глядел на
ужасные дела. В отвратительной едкой и мутной жиже в стеклянных сосудах
лежали человеческие мозги. Руки божества, обнаженные по локоть, были в рыжих
резиновых перчатках, и скользкие тупые пальцы копошились в извилинах.
Временами божество
вооружалось маленьким сверкающим ножиком и тихонько резало желтые
упругие мозги.
- "К берегам священным Нила", - тихонько напевало божество, закусывая