Михаил Булгаков. Собачье сердце -
35 >
губы и вспоминая золотую внутренность большого театра.
Трубы в этот час нагревались до высшей точки. Тепло от них поднималось
к потолку, оттуда расходилось по всей комнате, в песьей шкуре оживала
последняя, еще не вычесанная самим Филиппом Филипповичем, но уже обреченная
блоха. Ковры глушили звуки в квартире. А потом далеко звенела входная дверь.
Зинка в кинематограф пошла, - думал пес, - а как придет, ужинать, стало
быть, будем. Сегодня, надо полагать, - телячьи отбивные!
******
В этот ужасный день еще утром Шарика кольнуло предчувствие. Вследствие
этого он вдруг заскулил и утренний завтрак полчашки овсянки и вчерашнюю
баранью косточку - сьел без всякого аппетита. Он скучно прошелся в приемную
и легонько подвыл там на собственное отражение. Но днем послетого, как Зина
сводила его погулять на бульвар, день пошел обычно. Приема сегодня не было
потому, что, как известно, по вторникам приема не бывает, и божество сидело
в кабинете, развернув на столе какие-то тяжелые книги с пестрыми картинками.
Ждали обеда. Пса несколько оживила мысль о том, что сегодняна второе блюдо,
как он точно узнал на кухне, будет индейка. Проходя по коридору, пес
услышал, как в кабинете Филиппа Филипповича неприятно и неожиданно прозвенел
телефон. Филипп Филиппович взял трубку, прислушался и вдруг взволновался.
- Отлично, - послышался его голос, - сейчас же везите, сейчас же!
Он засуетился, позвонил и вошедшей зине приказал срочно подавать обед.
- Обед! Обед! Обед!
В столовой тотчас застучали тарелками, Зина забегала, из кухни
послышалась воркотня Дарьи Петровны, что индейка не готова. Пес опять
почувствовал волнение.
Не люблю кутерьмы в квартире, - раздумывал он... И только он это
подумал, как кутерьма приняла еще более неприятный характер. И прежде всего
благодаря появлению тяпнутого некогда доктора Борменталя. Тот привез с собой