Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита (Черновые редакции романа) -
30 >
огненную боль, обрывков. Вспомнилось начало: кинорежиссер Чембакчи и автор
малой формы Хустов, и один из них с плетенкой, в которой были бутылки,
усаживали Степу в таксомотор под китайской стеной. И все. Что дальше было -
решительно ничего не известно.
- Но почему же деревья?.. Ах-ах... - стонал Степа.
Тут под деревом и выросла эта самая дама, которую он целовал. Только не
"Метрополь"! Только не "Метрополь"!
- Почему же это было не в "Метрополе"? - беззвучно спросил сам у себя
Степа, и тут его мозг буквально запылал.
Патефона, никакого патефона в "Метрополе" быть не может. Слава Богу,
это не в "Метрополе"!
Тут Степа вынес такое решение, что он все-таки откроет глаза, и, если
сверкнет эта молния, тогда он заплачет. Тогда он заплачет и будет плакать до
тех пор, пока какая-нибудь живая душа не облегчит его страдания. И Степа
разлепил опухшие веки, но заплакать ему не пришлось.
Прежде всего он увидел в полумраке спальни густо покрытое пылью трюмо
ювелирши и смутно в нем отразился, а затем кресло у кровати и в этом кресле
сидящего ,,неизвестного. В затемненной шторами спальне лицо неизвестного
было плохо видно, и одно померещилось Степе, что это лицо кривое и злое. Но
что незнакомый был в черном, в этом сомневаться не приходилось.
Минуту тому назад не могло и разговора быть о том, чтобы Степа сел. Но
тут он поднялся на локтях, уселся и от изумления закоченел. Каким образом в
интимной спальне мог оказаться начисто посторонний человек в черном берете,
не только больной Степа, но и здоровый бы не объяснил. Степа открыл рот и в
трюмо оказался в виде двойника своего и в полном безобразии. Волосы торчали
во все стороны, глаза были заплывшие, щеки, поросшие черной щетиной, в
подштанниках, в рубахе и в носках.
И тут в спальне прозвучал тяжелый бас неизвестного визитера:
- Доброе утро, симпатичнейший Степан Богданович!