Библиотека одного автора

15 >

     - Брось ты это чертово слово! - ответил я. - Это вовсе не нэп, это сама
жизнь. Москва начинает жить.
     На душе у меня было радостно и страшно. Москва начинает жить, это  было
ясно, но буду ли жить я? Ах, это были еще  трудные  времена.  За  завтрашний
день нельзя было поручиться. Но все же я и подобные мне не ели уже  крупы  и
сахарину. Было мясо на обед. Впервые за три года я не "получил"  ботинки,  а
"купил" их; они были не вдвое больше моей ноги, а только номера на два.
     Внизу было занятно и страшновато. Нэпманы  уже  ездили  на  извозчиках,
хамили по всей Москве. Я со страхом глядел на их лики и испытывал дрожь  при
мысли, что они заполняют всю Москву, что у них в  кармане  золотые  десятки,
что они меня выбросят из моей комнаты, что они сильные, зубастые, злобные, с
каменными сердцами.
     И, спустившись с высшей точки в  гущу,  я  начал  жить  опять.  Они  не
выбросили. И не выбросят, смею уверить.
     Внизу меня ждала радость, ибо нет нэпа  без  добра:  баб  с  дырами  на
темени выкинули всех до единой. Паутина  исчезла,  в  окнах  кое-где  горели
электрические лампочки и гирляндами висели подтяжки.
     Это был апрель 1922 года.


     Панорама третья. На полный ход

     В  июльский  душный  вечер  я  вновь  поднялся  на   кровлю   того   же
девятиэтажного  нирензеевского  дома.  Цепями  огней  светились   бульварные
кольца, и радиусы огней уходили к краям Москвы. Пыль не достигала  сюда,  но
звук достиг. Теперь это был явственный звук: Москва ворчала, гудела  внутри.
Огни, казалось, трепетали, то желтые, то  белые  огни  в  черно-синей  ночи.
Скрежет шел от трамваев, они звякали внизу, и, глухо, вперебой,  с  бульвара
неслись звуки оркестров.
     На вышке трепетал свет. Гудел аппарат - на экране был помещичий  дом  с
белыми колоннами. А на нижней платформе, окаймляющей верхнюю, при набежавшем
иногда ветре шелестели белые салфетки на столах и  фрачные  лакеи  бежали  с

Следующая

15 >