Михаил Булгаков. Роковые яйца -
41 >
пришлый.
- Ну-с?
- И вот к вам, товарищ, с секретным отношением.
- Интересно было бы узнать. Покороче, если можно.
Пришелец расстегнул борт куртки и высунул приказ, напечатанный на
великолепной плотной бумаге. Его он протянул Персикову. А затем без
приглашения сел на винтящийся табурет.
- Не толкните стол, - с ненавистью сказал Персиков.
Пришелец испуганно оглянулся на стол, на дальнем краю которого в сыром
темном отверстии мерцали безжизненно, как изумруды, чьи-то глаза. Холодом
веяло от них.
Лишь только Персиков прочитал бумагу, он поднялся с табурета и бросился
к телефону. Через несколько секунд он уже говорил торопливо и в крайней
степени раздражения:
- Простите... Я не могу понять... Как же так? Я... без моего согласия,
совета... Да ведь он черт знает что наделает!!
Тут незнакомец повернулся крайне обиженно на табурете.
- Извиняюсь, - начал он, - я завед...
Но Персиков махнул на него крючочком и продолжал:
- Извините, я не могу понять... Я, наконец, категорически протестую. Я
не даю своей санкции на опыты с яйцами... Пока я сам не попробую их...
Что-то квакало и постукивало в трубке, и даже издали было понятно, что
голос в трубке, снисходительный, говорит с малым ребенком. Кончилось тем,
что багровый Персиков с громом повесил трубку и мимо нее в стену сказал:
- Я умываю руки.
Он вернулся к столу, взял с него бумагу, прочитал ее раз сверху вниз
поверх очков, затем снизу вверх сквозь очки, и вдруг взвыл:
- Панкрат!
Панкрат появился в дверях, как будто поднялся по трапу в опере.
Персиков глянул на него и рявкнул:
- Выйди вон, Панкрат!
И Панкрат, не выразив на своем лице ни малейшего изумления, исчез.
Затем Персиков повернулся к пришельцу и заговорил:
- Извольте-с... Повинуюсь. Не мое дело. Да мне и неинтересно.
Пришельца профессор не столько обидел, сколько изумил.